Продолжение игры, или Борьба за классиков

07.02.2013
Просмотров: 3782

31-го января в нижегородском театре драмы премьера спектакля по пьесе Горького “Мещане”. Пьесы странной, пронзительной, драматической, в которой нет ни одного персонажа по-настоящему счастливого. Жаль всех. И жаль себя...

31-го января в нижегородском театре драмы премьера спектакля по пьесе Горького “Мещане”. Пьесы странной, пронзительной, драматической, в которой нет ни одного персонажа по-настоящему счастливого. Жаль всех. И жаль себя...

Источник: газета "Курс-Н"

Художественный руководитель театра драмы, народный артист Георгий Сергеевич ДЕМУРОВ Горького любит. И пьесу “Мещане” любит. Параллели с сегодняшним днем очевидны. Сегодня каждый не равнодушный человек испытывает напряжение, беспокойство, в душе и в голове покоя нет. Если честно, именно за успокоением автор этих строк шел к мудрому Георгию Сергеевичу. Удивительному рассказчику — точному и тонкому, с огромным жизненным опытом.

— Георгий Сергеевич, я на сто процентов уверена, что человека формирует семья, а потом уже окружение, время и т. д.

— Началась война. Мы жили в Тбилиси...

— В семье я был самый маленький. Меня сформировали мама, папа, бабушка, дедушка, старшая сестра. И буквально с того мгновения, когда я начал слушать и слышать, видеть, воспринимать, все это впитывалось мною. А помню я себя — абсолютно четко, ясно, прозрачно — с 4-х лет.

Утро мое начиналось с того, что бабушка читала мне сказки. Все больше Пушкина. Мама в это время собирала старшую сестру в школу и сама собиралась на работу. А мы с бабушкой не торопились вылезать из-под одеяла. Шел 44-ый год. В квартире было очень холодно. Так что я слушал сказки. Но не только сказки... Верхом моего мальчишеского восторга было, когда бабушка перечитывала мне редкие письма отца с фронта. Это впечатляло меня больше, чем Пушкин. Эти письма-треугольники...

Папа вернулся с войны. Я насчитал на его груди несколько орденов. Это было самое большое счастье для ребенка. Папа был самый честный, самый смелый, самый справедливый. И я, конечно, приставал к нему с просьбами рассказать про войну. Папа что-то выдумывал. Он знал, что меня может заинтересовать. Когда я уже подрос, он признался, проговорился, что за всю войну не произвел ни одного выстрела.

Папа был человек непростой... Имея бронь, он ушел на войну в свои 44 года, будучи ученым, в совершенстве владея пятью иностранными языками. Человек мирного труда, не имеющего ничего общего с войной... Он был очень скуп на рассказы. Когда я уже повзрослел, стал догадываться, что служил он в тылу, в разведке, скорее всего, переводчиком.

Когда папа вернулся с войны, ему предложили интересную работу, непростую. И буквально через несколько лет он стал занимать чуть ли министерские должности. Мама закончила ленинградскую консерваторию. В Тбилиси устроилась в тбилисскую консерваторию, очень сильную по тем временам.

Тбилиси... Надо знать этот город тех времен. Солнечный, теплый. И даже в голодные военные годы нам перепадали фрукты и овощи... Они просто там росли. Их не надо было доставать. Все, кто тогда оказался в Тбилиси, были пригреты тбилисским солнцем; пригреты добрыми, отзывчивыми, мягкими людьми.

...И вот это особая среда. Внутренняя атмосфера двора. Как и в каждом южном городе, в Тбилиси были свои внутренние дворики. В доме жили люди абсолютно разные, разных национальностей. Мы знали, какой обед готовится на третьем этаже. Если и происходили какие-то недоразумения, то связаны они были именно с нарушением поведенческой культуры. У нас у всех были общие радости, и общие горести.

Это был двор-театр. Обитатели были необычны в своих проявлениях. Представьте: в углу двора сидят двое — один уголовник, вор, другой преподаватель. Они играют в нарды. Беседуют. Одному несет жена по винтовой лестнице бокал легкого вина вместо воды. Второй сглатывает слюну, тот делится. В другом углу стирает белье жена железнодорожника, осетинка. Профессия железнодорожника была очень почетная. Он уезжал надолго, а когда приезжал, то одаривал всех нас подарками. Его встречали всем двором. Это и особый юмор. Общая жизнь. Переживали и радовались друг за друга. И не театр ли это?

Если говорить о профессиональных театрах... Тбилиси необыкновенно театральный город был. И, думаю, остался. Представьте себе: только драматических театров было четырнадцать! И в каждый театр мы ходили. Когда я подрос, и меня стали отпускать одного, ходил самостоятельно. Это не только несколько русских и грузинских театров. Еврейский, греческий, армянский, театр итальянской оперетты.

Это был очень многонациональный город. И каждый народ создавал свой театр, который становился государственным.

Жили дружно. Не было никаких конфликтов. Если кому-то что-то нужно было, шли в еврейский район. Подходишь к первому встречному и спрашиваешь. Он тут же говорил тебе адрес, показывал, как дойти: дом, квартиру.

— Вы рассказываете про какой-то рай...

— Да! Это был рай! Рай под солнцем, под радостным солнцем!

Горесть заключалась в одном... Из нашего двора на фронт ушли 9 человек. Вернулись двое. Вот это было горе. Это была беда. Настоящая. Общая. У меня до сих пор, когда я это вспоминаю, сейчас вот рассказываю, стоит в ушах этот радостный визг, когда папа вошел во двор... “Маруууся!” — звали маму. (У Георгия Сергеевича наворачиваются слезы. — прим. авт.).

— Георгий Сергеевич, но вас стали водить в театр ребенком? То есть ваша семья была театральная, в том смысле, что Вы были постоянными зрителями?

— В этом смысле, абсолютно театральная семья! Более того, дядя Саша — папин брат — работал заместителем директора в ТЮЗе. Причем, в те времена, когда директором был ни больше-ни меньше сам Николай Яковлевич Маршак, режиссер — Георгий Александрович Товстоногов. В ТЮЗе играл Евгений Лебедев! Дядя Женя, на коленях у которого я сидел ребенком. Бабу-Ягу в его исполнении я смотрел 38 раз! Если не больше. Баба-Яга Лебедева это было нечто! Это стоит в ряду наивысших театральных достижений.

...Тогда еще в городе Горьком традиционно проходили театральные новогодние представления во Дворцах культуры, в клубах с участием профессиональных артистов. Я, в силу занятости в репертуаре, не принимал участия в них. Но однажды Глеб Евгеньевич Писарев, который писал сценарии представлений, подошел ко мне и сказал: “Почитай. Там есть роль...” Я прочитал и, конечно же, сразу согласился играть Бабу-Ягу. Я не хотел привносить ничего нового. Я хотел вспомнить, как это делал Евгений Лебедев. А помнил я все до деталей. И мне не стыдно признаться, что я скопировал его игру. Абсолютно намеренно. Это огромное удовольствие! Это великий артист!

Было много самых разных театральных впечатлений. С 6—7 лет я уже не вылезал из театра. Актеры об меня спотыкались... В 12—13 лет уже ходил по всем театрам как умалишенный. Уже влюбился в это искусство. Но сказать, что буду актером — никогда. Мне просто все это очень нравилось. Это было для меня естественной средой.

Из реалистического театра, я попал в театр изысканный — к таким мастерам!

Русский театр был тоже сильный. Многие артисты приехали из Москвы. Именно в Тбилиси Немирович-Данченко вывез второй МХАТ. Потому что сам Немирович-Данченко был тифлисцем. Представляете? И многие из актеров потом остались в Тбилиси. И составили основу труппы театра имени Грибоедова. И эти люди принимали меня в студию.

— Мама — музыкант, папа — ученый. А Вы все-таки пошли учиться на актера...

— И старшая сестра музыкант. В общей сложности она музыке училась 21 год. И меня, когда пришло время, отдали в музыкальную школу. Но учился я музыке без особого интереса. О чем сейчас жалею...

Но вы понимаете... Мама в консерватории. Потом сестра. Это бесконечная череда учеников. Сестра должна отыграть в сутки 8 часов. У нас был огромный концертный рояль. И все это начиналось с 9 утра. Я убегал на балкон...

Среда. Меня, как и моих друзей, таких же мальчишек интересовало несколько иное. Военные игры... Спорт. Я шел в музыкальную школу, а они были на улице и кричали мне вслед: “Маменькин сынок”... Я все это очень переживал.

В конечном счете, я поступил по-своему... В 4-ом классе выяснилось, что я не знаю нот. Наступило время экзаменов, шар лопнул. Я все играл на слух...

Тем не менее, экзамены я сдавал все на отлично. Последний год музыкальной школы, а я записался на штангу. И за лето мои пальцы уже стали не приспособлены для инструмента. Педагог чуть в обморок не упал, когда увидел мои руки. Маме стала звонить... В общем, для всех это была трагедия. Но что-то изменить уже было невозможно.

У меня было счастливое детство. Конечно, были свои трагедии, связанные с потерей близких. С несчастной любовью...

Это вообще отдельная тема. Влюблялся я очень остро: переживал, плакал, мог совершить что-то такое. Но вы даже не представляете, что мы все тогда переживали — и мальчики, и, думаю, девочки, — когда нас объединили. Мы же учились в разных школах! Тамара Рыбальченкова — это любовь на всю жизнь. Я сидел с ней за одной партой! Я впервые почувствовал “женское” плечо. Я чувствовал ее запах. Люди сейчас вообще этого не поймут. Но кружилась голова. Я не мог выйти к доске! В год соединения мужской и женской школ в первой четверти у меня было 12 двоек и пять по поведению! Разворачивались настоящие трагедии. И не только у меня. И не театр ли это?..

Точно не могу сказать, почему театр. Все произошло совершенно естественным образом, как вы уже понимаете. Сестра принесла объявление, что при русском театре набирают театральную студию. И я пошел. Мама сшила мне из папиного коверкотового плаща костюмчик. Нашли галстук. Ботинки тоже папины. Стихов я знал много. И предстал перед комиссией. При всем трепете и волнении, у меня не было никакого сомнения, что я буду зачислен в театральную студию.

— И разочарований в театре никогда не было?

— Ни в коем случае! Никогда! Такие педагоги у меня были! С некоторыми из них я успел поработать. Один грандиознее другого: Смиранин, Брагин, Сатина, Белоусов, Гардин и многие-многие другие... Это необыкновенная плеяда артистов.

Я все время находился в театре, за кулисами, даже когда был не занят. Смотрел как завороженный. Мешал всем, получал подзатыльники. Это было счастье!

Зрители были совершенно особые.

В Тбилиси был “белогвардейский” район. То есть, по сути, это люди из дворянских семей... Профессии у них были самые разные: от бухгалтеров до автослесарей. Но. Как они держали голову. Их походка выдавала. И это ли не театр?

Они всегда ходили в театр. При этом никогда не кичились. Никогда никого не унижали. Вот это настоящая культура.

— То есть культура — это уважение к другому человеку.

— Больше скажу. Образование здесь не важно. У моей жены Татьяны (Татьяна Демурова, заслуженная артистка России, работает в нижегородском театре кукол — прим. авт.) была бабушка. Жила в Растяпино. Нынче Дзержинск. Жена пригласила меня в дом, знакомить с родителями, родственниками. И вот появляется бабушка. Это удивительнейшая женщина! Ей было все дано! И, прежде всего, доброта, человечность, справедливость.

— А что сейчас?

— Меня лучше не провоцировать. Я могу завестись...

Происходит страшное... На мой взгляд. Ради денег мы потеряли нравственные ценности. Это заметно во всем. Идет какое-то растление. Изнутри.

Мне хочется от всего этого закрыться. Не видеть. Не замечать. Невозможно. Дети у меня уже выросли. А вот за внуков беспокоюсь: в какую СРЕДУ они попадут...

Я пытаюсь делать то, что в моих силах. И пока силы есть, я буду ставить классику, за которую меня ругают.

— Ругают не за классику. А за Куни. Комедии похожи друг на друга. Порой, пошло, но не смешно.

— Куни. Да, Куни. Надо делать кассу. Говорят мне. Вам не смешно. Зритель приходит и хохочет. Зал полный. А спектакли по классическим произведениям залы не собирают. Но пошлости я не допущу.

Сколько у меня осталось времени, вот столько я постараюсь не допустить пошлости. И, надеюсь, не вкушу того, чего требует массовый зритель. К сожалению, воспитанный телевизором.

— Телевизор это — отдельная тема. Есть люди, которые от него уже отказываются. Но не факт, что они приходят в театр...

— Это единицы. Меня никто не убедит в том, что лучше ставить современную драматургию. Поверьте, я очень много читаю. Очень много... Современных авторов в том числе. Пока никто не убеждает.

Чехов — это тоже комедия... И Тургенев...

— Да, на спектакле “Доходное место” по Островскому можно обхохотаться. Но это другой смех... Где зритель?

— Лена, не нытьем, так катаньем. Мне нельзя быть пессимистом... Я оптимист. Да. Есть зритель, который заплатил, и он хочет отдохнуть. Расслабиться. Да, я этого не понимаю. Но так есть. Поэтому Куни.

Но в этом сезоне идут несколько премьер: “Вишневый сад” Чехова, “Нахлебник” Тургенева, “Мещане” Горького; почти сразу мы приступаем к репетициям “Двенадцатой ночи” Шекспира, потом “Саломея” Уайльда. В планах Гоголь, Достоевский.

Никак иначе. Иначе невозможно!

Сейчас стыдно быть бедным. Вы можете такое себе представить?! Стыдно быть бедным! А быть духовно бедным не то, что не стыдно. Об этом даже не говорят! Этим не мучаются. Такого никогда не было. Это глобальные перемены последних 20 лет.

— Вы же оптимист...

— Да. Но страшно... Жалко времени. Много жертв. Поколения... Но я верю в человеческий разум. В нас генетически еще заложена доброта. Я думаю, разум победит. Иначе...

— Да, добрых людей и сейчас много. Их больше!

— Вашими устами мед пить.

— Георгий Сергеевич, в вашем театре достаточно молодых артистов...

— ...Да! Они другие. И разные. Но... Их театр оберегает... Мне так кажется. Да, они ответственные. Они стараются, болеют общим делом. Театр — их ангел. Многие это понимают. Сохраняют и оберегают это в себе.

— Что вы сейчас читаете?

— Кстати. Возьмите, Лена, почитайте. Это Беккет “Конец игры”.

— Ух ты!

— Да. Начинал читать с трудом. Но после прочтения ощущение, что ты полностью опустошен. Будто тебя вывернули наизнанку. Мне понравилась пьеса.

— Будет в театре драмы новый спектакль по Беккету?!

— Нет. Не уверен, доросли ли...

— А это было бы здорово! Могло бы стать началом новой игры...

Елена ВОСТОКОВА

Елена ВОСТОКОВА, Курс-Н

Источник: Курс Н, газета
Нашли ошибку? Выделите текст с ошибкой и
нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам о ней.
Нет комментариев.