Николай Гущин: «В моих работах для меня – моя жизнь»

Интерьвю с художником Николаем Гущиным.

Стать художником Николаю Гущину было написано на роду. Он вырос в окрестностях села Семино, которое считается родиной ковернинской, или сельской, хохломы (в отличие от хохломы городской — семеновской). В большой семье Надежды Григорьевны и Александра Алексеевича Гущиных, которые и сами занимались хохломской росписью, четверо из восьмерых детей стали профессионалами этого промысла — три дочери и сын Николай.

Первые уроки ремесла он получил у старшей сестры Валентины, которая считала брата Николая самым талантливым из своих учеников. Потом, окончив художественно-графическое отделение Городецкого педагогического училища, Гущин преподавал рисование и черчение в семинской средней школе. Параллельно учился на художественном факультете Московского педагогического института, диплом защитил по хохломе. И все эти годы (за исключением двух лет службы в армии) продолжал писать и постигать секреты мастерства. В 1985-м он пришел работать в Ковернинское творческо-производственное объединение, а некоторое время спустя Николай Александрович Гущин сменил на должности главного художника промысла — легендарную Ольгу Николаевну Лушину, ушедшую на пенсию.

Было это, казалось, совсем недавно, а вот уже три десятка лет прошло, и к 55-летнему юбилею народного художника России Николая Гущина открылась в Нижегородском государственном художественном музее его персональная выставка «Хохлома: традиции и современность».

О творчестве, прошлом и будущем хохломского промысла и том, какую роль он сыграл в судьбе художника, беседовал с Николаем Гущиным корреспондент «Биржи».

О традициях, современности и не только

— Персональная выставка, тем более юбилейная, событие редкое и ответственное. Довольны тем, какой она получилась?

— Доволен, потому что удалось собрать много работ из частных коллекций, из коллекции музея Ковернино и музея бывшего объединения «Хохломский художник» — а именно там сохранилось то, с чего я начинал, когда пришел на фабрику. Так что получилась ретроспектива — от работ прошлого века до тех, что написаны в самое последнее время.

— И чем Гущин 85-го года отличается от Гущина сегодняшнего?

— Тогда я только искал себя, свой стиль. Изменился не просто уровень исполнительского мастерства, но и взгляд на мир. А вот манера письма ничуть не изменилась: я всегда жестко относился к традициям промысла и от других пытаюсь того же требовать. Ведь новаторство в хохломе совсем не в том, чтобы сделать, например, зеленый или голубой фон и расписать его белыми ландышами. Для себя можно нарисовать все что угодно и на чем угодно и радоваться этому дома, только это уже будет не хохлома, а китч. Я вот всегда предлагаю такую параллель: почему бы, например, богослужения не начинать с подтанцовки у входа в храм для привлечения прихожан? Возможно, это даже кому-то и понравилось бы, но это будет не богослужение, а что-то совсем другое. То же и с хохломой: чтобы сохранять промысел в чистоте, нужно суметь теми самыми красками, которыми работали и наши предки, в тех же традициях показать мир по-новому. Вот это и есть новаторство.

— А в рамках традиций сегодня не слишком тесно?

— Вот на моей выставке два зала, в обоих работы одного художника — а они все разные. Казалось бы, везде один и тот же прием — свободный кистевой мазок, но вот нажим чуть разный — и та же травинка будет другой: в одном случае более пушистой, в другом более легкой. Ни трафарета, ни эскиза или образца перед тобой нет — сидишь и сочиняешь работу в реальном времени. Это всякий раз живая импровизация: на чистой, да еще и неплоской поверхности из ничего рождается орнамент.

О ремесле, искусстве и не только

— Хохломская роспись — это ремесло или искусство?

— Изначально она была ремеслом, которое давало возможность зарабатывать и выживать. Некоторые так всю жизнь и рисуют листок и ягодку только ради денег. А искусство начинается, когда человек ищет и открывает все как бы заново. Я вот не могу писать наборы: там много предметов, в каждом надо повторять тот же самый орнамент, а мне это неинтересно. Но ни один мастер, наверное, не сможет сам о себе сказать: вот тут я ремесленник, а тут уже художник. И потом об этом должен сказать зритель: это ново, хотя и в традициях промысла.

— Но наша жизнь, ее уклад жизни так изменились, и, может быть, уже не стоит так ревностно следовать традициям?

— Да мы же сами складываем жизнь! Почему мы не должны сохранить то, что из промысла выросло в целый пласт культуры? Выходит, нам это не нужно, а китайцы тем временем завалят нас эрзац-хохломой, и мы радуемся: вот она — стоит на прилавке, и дешево и много.

— А настоящая хохлома сегодня еще жива?

— Промысел нельзя убить, в какой-то форме он прорвется. Вот я же сейчас не принадлежу ни к какой официальной структуре, связанной с хохломой, но работать продолжаю. Ведь если меня с рождения учили говорить по-русски, то я, даже когда выучу иностранный язык в совершенстве, русский все равно буду знать лучше. Точно так же и с хохломой: она жива и будет жить до тех пор, пока есть в доме ложка или солонка с нашей росписью. Совсем не обязательно, что ими пользуются, вы просто знаете: «хохлома есть», и этого достаточно.

Но вот если на уровне государства будет наконец принят закон о сохранении и возрождении промыслов, который не останется только на бумаге, тогда и удастся сохранить целый пласт народной культуры. Ради чего нужно это делать? А все-то мы живем ради чего? Вот мы художников готовим в училище ради чего? Чтобы они были, чтобы кто-то из них стал славой области, а может быть, даже страны.

Об истоках, учителях и не только

— Иногда меня спрашивают: сколько лет ты этому учился, и я отвечаю: сколько я живу. Сестры писали и пишут, в школе были уроки, и все, что вокруг было, меня учило. В другой среде художник Гущин просто бы не вырос.

У нас семья уникальная: в ней сразу два народных художника. На всю область их трое, и двое из нашей семьи. Старшая сестра Валентина (по мужу Удалова) это звание в 2000 году получила, а я — год спустя, хотя она меня и на 14 лет старше.

Я классе в шестом учился, наверное, когда в руки кисточку взял. Потом в школе начались уроки хохломской росписи, хотя они были для девчонок, а парням полагалось трактор изучать. Но трактор мне был непонятен (я вообще не представлял себя за рулем, только уже в очень зрелом возрасте права получил), так что занимался с девчонками, и никого это особенно не смущало. Но вообще-то я был единственным мужчиной-художником на фабрике. Хотя исконно хохломская роспись была делом мужским, женщины выполняли только черновую работу: по узору, написанному кисточкой мужчины, заливали фон краской, олифили, лачили. Это уж после войны, когда мужиков в селах мало осталось, они стали смену себе обучать.

— Есть в хохломе великие художники?

— Есть, но я не буду имен называть, чтобы никого не обидеть. Каждый внес вклад в определенный период развития промысла. Но когда я пришел на фабрику, мне посчастливилось еще поработать с теми, кого можно было считать не просто именитыми-маститыми, а недосягаемыми мастерами.

— А по работе всегда можно определить, чья она?

— Конечно, я всегда могу по почерку сказать, кто автор. Вот такую определенную ритмичную линию пишет только один художник, а такой орнамент пишет только один, а такая форма листа только у этого мастера… Хотя знаю, что для многих вся хохломская роспись одинаковая, «на одно лицо», как для большинства все китайцы.

О прошлом, настоящем и не только

— Вы отдали объединению «Хохломский художник» 20 лет. Почему же ушли?

— А я никуда не уходил — фабрика наша закрылась. 19 мая 2005 года она просто умерла: людям выдали трудовые книжки и отправили в никуда. К тому времени там работали 800 художников. Отделение в училище, где готовили художников по росписи, тоже закрыли, потому что выпускников же надо трудоустраивать, а некуда. И вот представьте: фабрики уже нет, стоит за забором брошенный объект, людей там тоже нет — кто же будет хранить и какие традиции? Каково было мне и всем, кто вырос на этом производстве, доработал там до пенсии, вырастил там своих учеников? Это же был центр, который давал работу всей округе. Ведь на селе, где сезонная работа, промысел всегда людей спасал: зимой это было и занятие, и возможность подзаработать.

Два года я был безработным, стоял на бирже труда. Все это время, конечно, для себя что-то писал. Потом шесть лет был директором музея и за полторы ставки получал 12 тыс. рублей. А другой работы в районе нет. Поэтому, когда предложили переехать в Нижний и стать директором художественного училища, я с удовольствием согласился.

Работать здесь мне интересно, и ребята хорошие, способные приходят. Причем есть такие учебные заведения, куда берут лишь бы курс набрать, а у нас конкурс — 4–5 человек на место. Мы учим академической живописи, то есть тому, что, с моей точки зрения, нужно изучать именно сегодня. Вот недавно я был на одной выставке и видел инсталляцию: посреди зала брошен пакет, а вокруг ползут бумажные тараканы по всему залу. Как к этому относиться?

Честно скажу, я не очень понимаю, что стоит за термином «современное искусство». Если я, художник, живу и работаю сейчас, то мое искусство современно или нет? И почему это определение относится только к определенной части того, что создается? Как, по каким критериям идет это разделение? Мне это непонятно, но, может быть, у меня взгляд устаревший. А молодых привлекает все необычное, и чтобы они могли лучше разобраться, что к чему, важно вооружить их системой координат. Этим мы и занимаемся.

— При всех тех административных обязанностях, которые есть у директора училища, время на творчество остается?

— Да, хотя найти его не так просто. Это же только принято считать, что работа директорская просто бумажная — на самом деле это работа с людьми. У нас же учатся совсем еще дети, все со своими проблемами, им нужно помочь разобраться в них, уладить отношения с родителями, с преподавателями — иногда так весь день проходит. Но я прихожу вечером домой, сажусь за работу и ухожу в свой мир. И тут уж меня во времени не ограничивает никто. Кто-то у телевизора отдыхает, кто-то у компьютера, а я — с кисточкой. Не случайно на выставке есть работы всех последних лет.

— Среди того, что уже сделано, есть самая любимая работа?

— Трудно сказать. Ведь когда работу начинаешь, никогда не знаешь, чем все закончится. Как, впрочем, и все в жизни. Тут, как у композитора мелодия: орнамент складывается во время работы.

Вот сейчас собрались на выставке работы разных лет, и все сложились как-то воедино. Я по ним могу вспоминать, с чем каждая связана. Это как перелистываешь фотографии — в каждом снимке есть кусочек жизни. И в моих работах для меня тоже моя жизнь… Это не красивые слова — все так и есть.

Источник: Биржа № 9 от 10 Мая 2016


Игорь Становов, Биржа
Нашли ошибку? Выделите текст с ошибкой и
нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам о ней.