Что же мы строим?

В Нижнем нет внятной концепции застройки территории города, считает архитектор Сергей Туманин.

Впервые за многие годы на только что закончившемся в Москве XXIV международном фестивале «Зодчество», который в профессиональной среде принято считать смотром достижений в области архитектурной и градостроительной деятельности, не было представителей Нижнего Новгорода, города, который еще совсем недавно называли архитектурной столицей России. Как такое объяснить? Вопрос этот «Биржа» адресовала известному нижегородскому архитектору Сергею Туманину, который в свое время сам дважды становился лауреатом фестиваля «Зодчество».

— А что нам сегодня показывать, много ли у нас объектов «со своим лицом»? — спрашивает в свою очередь Туманин. — В Нижнем нет внятной концепции застройки территории. Все сводится к одному показателю: количеству квадратных метров и километров дорог. А куда ведут эти дороги и как эти метры улучшили качество жизни людей — никого не интересует. Власть и инвесторы все чаще воспринимают архитектора просто как обслуживающий персонал. Да и строят у нас на самом деле не так уж много, если сравнивать с другими городами. В Екатеринбурге, например, вводят по 3 млн кв. метров в год (это третий показатель в стране после Москвы и Санкт-Петербурга). Кроме того, у нас в основном сейчас строят так называемое социальное жилье. Востребованное и долгожданное, конечно, но в плане архитектуры вряд ли отличающееся оригинальностью решений.

Впервые за многие годы на только что закончившемся в Москве XXIV Международном фестивале «Зодчество», который в профессиональной среде принято считать смотром достижений в области архитектурной и градостроительной деятельности, не было представителей Нижнего Новгорода, города, который еще совсем недавно называли архитектурной столицей России. Как такое объяснить? Вопрос этот «Биржа» адресовала известному нижегородскому архитектору Сергею Туманину, который в свое время сам дважды становился лауреатом фестиваля «Зодчество».

— Причины могут быть разные. Возможно, чисто финансовые: стоимость «входного билета» у фестиваля высокая, а сейчас кризис, хотя молодым участникам до 35 лет даются, я знаю, существенные льготы. Но, возможно, причина в том, что не каждый год есть что показывать. Ведь архитектор может похвалиться только объектом «со своим лицом». А много ли таких у нас?

— Но строят в Нижнем много, и вас как архитектора это должно радовать…

— Строят на самом деле не так уж много, если сравнивать с другими городами. В Екатеринбурге, например, вводят по 3 млн кв. м в год (это третий показатель в стране после Москвы и Санкт-Петербурга). Кроме того, у нас в основном сейчас строят так называемое социальное жилье. Это, конечно, важно, и его тоже можно делать интересным, но тут все зависит от воли заказчика. Сегодня и власть, и инвесторы все чаще воспринимают архитектора как обслуживающий персонал, обеспечивающий их интересы. Продвинуть свои идеи становится практически невозможно.

Беда в том, что в городе нет внятной концепции того, чего же мы хотим. Ни власть, ни профессиональное сообщество, ни общественность — никто не хочет всерьез говорить об этом. Все сводится к одному показателю: количеству построенных квадратных метров и километров дорог. А куда ведут эти дороги и как эти метры улучшили качество жизни людей — никого не интересует.

— Но ведь совсем недавно в истории нижегородской архитектуры был другой период — с конца 80‑х до конца 90‑х, который называют «эпохой Харитонова», бывшего главного архитектора города — Александра Евгеньевича Харитонова.

— Да, согласен. В те 10 лет была выстроена система ценностей, которая все еще позволяет нам держать планку. Тогда, кстати, впервые появился и термин — «Нижегородская архитектурная школа».

— Нижний Новгород, помню, назвали даже российской архитектурной столицей. Это не было преувеличением?

— Никакого преувеличения! Дело в том, что ни в Москве, ни в Питере такого, как у нас, не было. Там по-прежнему погоду делали большие проектные институты, а в Нижнем (что казалось фантастикой!) уже работали частные архитектурные мастерские, у них были заказы, и они делали в центре города авторские объекты, которые строились.

Инвесторы тогда не могли давить деньгами на власть. И архитектор, а не кто-то другой решал, как развиваться городу. Мы тогда делали «средовой» город — потому он и стал архитектурной столицей России, потому и был ориентиром для архитектурных критиков, которые сюда приезжали.

— На чем — кроме уникальной личности самого Харитонова — был основан этот феномен?

— Я поясню на простом примере. В городской администрации есть приемный день. Кто сейчас там сидит в очереди? В основном, инвесторы, озабоченные продвижением своих проектов. При Харитонове, который совмещал должности главного архитектора и директора департамента градостроительной политики, очередь была только из архитекторов. А если случалось, что вместе с одним из них приходил и инвестор, то его Александр Евгеньевич из кабинета выпроваживал с такими примерно словами: «Ты-то что пришел? Вот у тебя есть архитектор, с ним мы и решим все вопросы». И если подпись главного архитектора стояла под эскизным проектом, то можно было считать, что решение о строительстве гарантировано. Он обладал полнотой ответственности и имел право принимать решения. Это исключало какое-либо давление денег, и механизмы принятия решений были проще, прозрачнее и работали быстрее.

Сейчас же на согласование объекта нужно потратить времени в несколько раз больше, чем на то, чтобы его построить. При этом нужно пройти через сито регулирующих инстанций, которые уж точно не помогают. Причем с каждой новой кампанией по снятию административных барьеров они только множатся. А там, где есть противостояние города и области (Нижний в этом смысле далеко не уникален), ситуация еще тяжелее.

— Когда же и почему все так поменялось?

— Моя версия простая: власть очень ревновала к бизнесу, потому что его представители уже ходили в малиновых пиджаках, а чиновники вынуждены были довольствоваться серыми отечественными костюмами. Вот они и прибрали все рычаги к рукам, чтобы иметь возможность хотя бы выглядеть, как предприниматели. И как только люди власти осознали мощь своих рычагов‑административных и финансовых — все переменилось: каждый из следующих мэров стал «архитектором», каждый стал рулить.

В столичных городах доля архитектурной мысли существенно выше — там есть много нормативных ограничений, и с ними власти приходится считаться. У нас же они носят, скорее, личностный характер тех, кто принимает решения. А когда такого рода полномочия концентрируются в одних руках, то доля «вкусового» начала существенно возрастает.

— Но эта ситуация не может пройти бесследно для города, не сказаться на его облике?

— Разумеется. Снова вернусь в историю. При Харитонове существовал негласный закон: в центре города нельзя строить типовые здания. А сейчас такие постройки появляются не только на окраинах, но и все ближе к центру. Потому что власть отчитывается о результатах своей деятельности уж никак не качеством среды и не комфортностью города, а квадратными метрами, и неважно, какие они, — лишь бы побольше.

Я убежден, что город не может существовать в виде двух разных территорий: исторического центра и всего остального, что можно назвать спальными районами. Почему эта среда должна быть убогой? Это тот же город, в нем живут те же люди, и строить там нужно так же, как в центре. А мы в спальные районы сваливаем весь типовой набор, который напроектировали еще в советские и постсоветские времена. Архитекторам только и остается, что привязывать все это и упражняться в раскраске.

Говорить о генплане как документе развития города сегодня бессмысленно. Когда каждая новая власть отменяет решения предшественников, то не существует преемственности, а значит, нет и стратегии. И никто, по моим ощущениям, не играет на стороне города — все играют за себя.

У архитектора, даже если он очень захочет, нет ни одного рычага, чтобы что-то изменить в концепции застройщика. Вот я целый год пытался убедить инвесторов, что в проекте, над которым мы работали, нужно делать квартальную сетку с улицами, дворами, где дети смогут спокойно гулять. Все это обеспечивает новое качество жизни, и мы много сил потратили именно на то, чтобы людям там было жить лучше. А оказалось, что никому это не интересно. В результате кварталы разорвали, сделали их проезжими. Можно, конечно, и не биться, и к архитекторам, которые не спорят, инвесторы более благосклонны: приятнее, когда все решения принимают «под козырек», — они даже платить за это больше готовы. Только вот в итоге ничего хорошего не получается.

Хотя инвесторы тоже загнаны в жесткие рамки: они несут ответственность за объект только на купленном или арендованном участке. Но город невозможно строить из лоскутков. Тем не менее, решения сегодня принимают не архитекторы — верх берет городская или областная администрация, землеустроители, частично пожарные и МЧС и люди с кошельками. А потом на архитекторов пальцем показывают как на виновников того, что творится в городе.

— Эти же проблемы, вероятно, становятся еще острее, когда речь идет об историческом центре города?

— Я ощущаю городскую ткань как человеческий организм. И к ней нужно так же бережно относиться, сохраняя улицы, кварталы, лица домов. А мы сейчас, когда вторгаемся в эту ткань, занимаемся тем, что вместо руки ногу пришиваем, причем не в тех местах, где надо это делать.

Те, кто по долгу службы занимаются охраной культурного и исторического наследия, вероятно, действуют из благих побуждений. Но у меня есть глубокие сомнения в абсолютной правильности принимаемых ими решений. Мое личное мнение, что эти структуры никак не способствуют сохранению нашего исторического центра. Они действуют, руководствуясь принципом «все запретить». И по существующему законодательству ничего с этими памятниками сделать нельзя, вот эти памятники и падают. Получается парадоксальная ситуация: хотят сохранить, а на самом деле все исчезает, по сути, с благословения тех, кто должен их охранять.

Нельзя так подходить к исторической части города. Да, у нас есть памятники, есть среда, но нет концепции того, как должно взаимодействовать старое и новое сегодня. Нужна хотя бы методика, как эти памятники сохранять. Но ее до сих пор нет. А в мире давным-давно есть опыт работы, например, с объектами деревянного зодчества. Нужны законодательные нормы, в том числе и на уровне местного самоуправления, которые позволят дать этим историческим зданиям вторую, современную жизнь.

— Сейчас надежды на спасение этих памятников связывают с передачей их в частные руки, ссылаясь на тот же зарубежный опыт. У нас, как думаете, это сработает?

— Не уверен. За рубежом люди покупают такие объекты, чтобы заниматься их реконструкцией, жить в них. Это считается престижным, кроме того, таких людей поощряют, для них существуют специальные налоговые льготы. А наша беда в том, что те, кто себя считают элитой, подчас не связывают свое будущее с этой страной — они предпочитают жить за ее пределами и открыто говорят об этом. Поэтому, если и покупают памятники, то только для того, чтобы делать на них бизнес. А в нынешней ситуации бизнеса на этом не сделаешь, вот и нет интереса к сохранению исторических объектов.

— Что, на ваш взгляд, может изменить нынешнюю ситуацию?

— Нужно заставить заработать закон о местном самоуправлении. На мой взгляд, в рамках МСУ можно принять такие нормы, такие правила зонирования, которые учитывают местную специфику, — из федерального центра сделать это не получится. Но чтобы этот закон заработал, требуется, чтобы свое слово сказал сам народ. Не общественники, которые берут на себя роль гласа народа, а именно сам народ. В конце концов, сделать комфортным город без людей невозможно никакими архитектурными средствами.

Я не питаю иллюзий, что это произойдет быстро. В многоквартирном доме, где находится моя мастерская, на собрания приходят 3–4 человека. Значит, остальные не считают пространство вне собственной квартиры — даже на уровне двора — своим. А что тогда говорить о городе?

Нам нужно заново учиться общаться и понимать друг друга, осознавать свои общие интересы, формировать гражданское общество.

И, безусловно, необходимы во власти профессионалы, готовые принять на себя ответственность за принимаемые решения, как это было в эпоху Харитонова. Когда мы выбирали тех же мэров всем миром, то по крайней мере знали личность того, за кого проголосовали, знали, с кого спрашивать. А сейчас мы уже дошли до того, что на баннерах нет даже лиц — просто фамилия и галочка. О каких каналах влияния на власть тут можно рассуждать? Так что, повторюсь, перемены не будут быстрыми.

— Что же до тех пор остается архитектору?

— Пытаться что-то все же сделать в тесном пространстве между желаемым и возможным.

Источник: Биржа № 22 от 25 Октября 2016


Игорь Становов, Биржа
Нашли ошибку? Выделите текст с ошибкой и
нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам о ней.